опыт людвига

    
click=zoom

Троих дедов я считал своими дедами: Психиатра, Дирижёра и Министра. Родным, отцом матери, был только один из них, в доме другого я бывал летом, от третьего получал уникальные подарки: недоступные тогда в Москве роликовые коньки, индейские орлиные перья и другие редкости. Звали его Людвиг и был он, в действительности, замминистра в Польше, занимаясь чем-то, на мой детский взгляд, незапоминающимся, вроде финансов. Он погиб в Варшаве - сбила машина.

Через несколько лет это имя вновь появилось в моей жизни: я взял у Любимова (который щедро знакомил меня с новой музыкой) пластинку Шульце "Шесть музыкальных биографий" - Ницше, Кляйст, Тракль, Фридеман Бах, Фрэнк Херберт, Людвиг II Баварский. Херберт тогда ещё не переводился, Висконти мало кто видел, но в каком-то разговоре с пианистом Никоновичем я узнал, что у него есть книга Александровой о короле-романтике - прочитал её и сделал в Гнесинском вечер, посвящённый и этому альбому и этим людям: в переполненный малый зал пришли всякие неформалы, звук был необычайно громким, и в деканате потом высказали недовольство.

третий Людвиг оказался Бетховеном, с которым связаны два сильнейших переживания: акустическое и другое - труднопередаваемое, возникшее однажды при звуках кашля в зале (я слушал запись концерта в Берлине 1943-го) - на тутти - потому что в тихих местах весь зал свой кашель затаивал. Звучал траурный и трагичный Бетховен с Фуртвенглером, я был в очень экзотичном обществе и вдруг нечто произошло, труднопередаваемое и необычайно пронзительное, похожее на чувство близости и потери, охватывавшее меня всякий раз при взгляде на обложку A Dangerous Encounter, американского издания Юнгера, с картиной 1880 года Jean Béraud "На бульваре. Монмартр", под которой скрывался зелёный корешок.

Книгу мне подарил одинокий и мягкий культурный атташе, симпатизировавший Отказу. Однажды летом я отправился к нему на концерт-приём в розовой рубашке. На полпути я решил хоть как-нибудь срочно изменить свой внешний вид и купил в первом же магазине дорогущий чёрный галстук. "Что случилось?" - спросил атташе, побывавший за свою жизнь и военным и по науке.

Не просто неожиданное, а незнакомое и неожиданное - тем и отличается от всего остального, что ты не можешь к нему подготовиться.

Случилось так, что, опоздав из-за пресс-конференции председателя Европейской Банковской группы, к своему выступлению на гала-концерте, которым завершалась в Академгородке очередная Интернеделя, я оказался на сцене со своим спутником, Журавлёвым (Альянс), на полтора часа позже, перед выступлением последнего артиста, Marc Almond. Вся аппаратура была перестроена и, нажав на клавишу, я испытал акустический шок: соседний монитор, заглушавший все остальные звуки, не просто звучал слишком громко (а это очень некомфортно - играть на сцене, когда твоя партия звучит громче остальных) - он хрипел на грани разрыва динамика, я просто боялся играть - казалось, что он не выдержит и порвётся, а меня окончательно снесёт поток вырывающегося оттуда воздуха.

Но первое правило на сцене, которое не раз выручало меня и в жизни: в любом случае делать вид, что всё нормально, не оглядываться, не паниковать, заканчивать начатое.

Незадолго до того, в Москве, в старом Бункере на Рижской, Журавлёв сказал мне, что завтра будет чартер в Энск, где я бывал уже трижды на ежегодных фестивалях, устраиваемых, видимо, для отвода глаз: в рамках "Интернедели" проходил ещё и симпозиум молодых функционеров из Европы, Америки и Японии, на котором всегда выступали шишки из Римского Клуба. (Вход был свободный, но все русские студенты находились, естественно, на дневных и вечерних концертах фестиваля - единственного за год события такого масштаба.) Приезжало человек триста иностранцев, весь день проводивших на заседаниях семи разных секций, слушая доклады по экономике, футурологии, экологии и тд и тд - с весьма впечатляющим уровнем бесцензурности и статистики. В последний день все они посещали гала-концерт, который заканчивала какая-нибудь западная "звезда".

Наверно я был единственным музыкантом, который в девять утра не ложился спать, а шёл в Дом Учёных - и встречал уже через пару дней растерянного и обеспокоенного "комсомольца", спрашивавшего меня, в какую секцию я собирась сегодня. В основном из-за этих семинаров я и стремился в Академгородок, привлекавший меня к тому же и загадочностью основания, которой отличаются некоторые поселения учёных (напр., Снежинск).

Я бывал там уже в составе разных групп, но в этот раз ехать было не с кем, и вдруг - чартер... "Давай обязательно полетим", - сказал я ему, - "ты ведь учился по вокалу в Ипполитовском, вспомни что-нибудь". Журавлёв помнил две вещи: романс Вольфрама из Тангейзера и песню Шумана "Я не сержусь". Он возьмёт ноты, а уж там разберёмся (в результате мы репетировали только 2 раза - в номере, за столом, без инструмента). Накануне концерта, договорившись с барабанщиком "Матросской тишины", мы добавили в репертуар русскую народную "Танюшу" и одну из моих инструментальных тем.

Игорь стоял далеко, у микрофона, уже объявив под восторженный крик разгорячённого зала: "Рихард Вагнер" и, конечно, не зная - что у меня происходит. Я уже нажал на клавишу и не мог ни остановиться, ни сказать что-либо звукооператору. Понимая, что в зал идёт совсем другой, нормальный звук, я пережил уникальный опыт абсолютного игнорирования окружающего акустического ужаса, представляя, как это должно звучать и ничего не слыша из собственной игры - лишь голос Журавлёва слабо доносился из других мониторов сквозь чудовищный рёв моего. В короткой паузе между вещами я крикнул ему, что ничего не слышно, он показал оператору на меня и сделал знак рукой - мол, сделай тише. Тише сделали у него, мой монитор опять рвался.

Между вещами ситуация не изменилась, ужас продолжался минут пятнадцать, с каждым звуком меня "выносило" всё выше, и я играл, закаляя нервы.

Судя по разговорам после, никто ничего не заметил.